Китайская угроза у Константина Леонтьева и Владимира Соловьева - 1

Nội dung bài viết



От редакции. Месяц назад «Русский журнал» отмечал 180 лет со дня рождения русского философа Константина Николаевича Леонтьева (1831-1891). Однако эта тема до сих пор не утратила своей актуальности. «РЖ» решил вновь вернуться к обсуждению идейного наследия выдающегося мыслителя и предоставить слово философу Станиславу Хатунцеву.
* * *
Известно, что тема «угрозы с Востока», со стороны Китая, занимала чрезвычайно важное место в историософии «позднего» Владимира Соловьева (1853–1900), с особой силой прозвучав в «Трех разговорах о войне, прогрессе и конце всемирной истории», «Краткой повести об антихристе»[i]. Не меньшее значение – значение также историософское, придавал ей и Константин Леонтьев (1831 – 1891). Он считал, что всякий культурно-государственный организм обречен когда-нибудь закончить свое бытие, что Россия не является исключением из этого общего правила, и полагал, в качестве одного из вариантов завершения ее исторической судьбы, что Китай станет могильщиком нашего Отечества.
Мыслитель пришел к мнению, что к 60-м годам ХIХ столетия, вступив в «нешуточную борьбу с двумя передовыми нациями Запада: с Францией и Англией»*, эта могучая страна воспряла от тысячелетнего сна и вновь вышла на арену всемирной истории, оказавшись, таким образом, необратимо вовлеченной «в шумный и страшный поток всемирного смешения»; поэтому русские теперь стоят между двумя «пробужденными азиатскими мирами, между свирепо-государственнымисполином Китая и глубоко мистическим чудищем Индии, с одной стороны, а с другой – около всё разрастающейся гидры коммунистического мятежа на Западе…»[ii].
В мае 1890 года, в письме к своему другу и ученику А.А. Александрову, он высказал предположение, что славяне, «распустившиеся» в «ненавистной всеевропейской буржуазии», будут «пожраны китайским нашествием». Леонтьев отметил, что жители Китая, конфуцианцы и буддисты, не знающие Личного Бога, являются религиозными атеистами, и риторически вопрошал – не являются ли они Гогами и Магогами[iii], а в начале следующего, 1891 года, писал: «…можно почти наверное предсказать, что Россия может погибнуть только двояким путем, или с Востока от меча пробужденных китайцев, или путем добровольного слияния с общеевропейской республиканской федерацией»[iv], причем Европе он примерно тогда же также предрекал китайское или китайско-монгольское нашествие и завоевание[v]. Летом этого рокового – последнего для него – года жизни, в письме к В.В. Розанову, он высказался еще более определенно: «…полагаю, что китайцы назначены завоевать Россию, когда смешение наше (с европейцами и т. п.) дойдет до высшей своей точки. И туда и дорога – такой России.
«Гоги и магоги» – finis mundi! После этого что еще останется? Без новых диких племен или без способных к пробуждению, что возможно?[vi] Вообще – немного человечеству остается, мне кажется…»[vii].
Таким образом, Китай, полагал мыслитель, призван «наказать» (но уже едва ли исправить) опорочившуюся, по-европейски нивелированную Россию, Россию, забывшую Бога и отвернувшуюся от своей веры – от Православия – в пользу эвдемонизма, либерально-западных ценностей и унифицированного демократическо-республиканского строя*По сути, Леонтьев относился к Китаю как к «бичу Божьему», то есть практически так же, как к победоносно-разрушительным пришельцам с Востока, из связанных с Китаем – и географически, и культурно-исторически – областей Великой Евразийской Степи относились: римляне – к Аттиле и вообще к гуннам, древнерусские летописи – к татаро-монголам[viii].
Можно сказать, что мотив «китайской угрозы» и представления об историософской роли Китая, в частности, по отношению к России, в той или иной степени объединяли К.Н. Леонтьева с В.С. Соловьевым, даже, пожалуй, интеллектуально роднили их.
Впервые это еще в 1903 году заметил все тот же Розанов. «Слова «Гоги и магоги», finis mundi и т. д., очень напоминают известное чтение Владимира Соловьева «О конце всемирной истории и антихристе».Главное – тоном напоминают, грустью, безнадежностью. Указание на роль китайцев, как будущих завоевателей России, сливает воззрения Соловьева и Леонтьева до тожества…»[ix] – писал философ. Леонтьев в свое время сам признавал, что Соловьев оказал на него значительное умственное воздействие[x], что он находился под обаянием его личности[xi]. Не является ли тема «угрозы с Востока» в творчестве К. Леонтьева плодом влияния В.С. Соловьева?
Факты, имеющиеся в нашем распоряжении, заставляют ставить вопрос прямо противоположным образом и предполагать, что мотив «китайской опасности» в трудах создателя «Трех разговоров» во многих отношениях может являться следствием обратного влияния на него леонтьевских взглядов.
Вопреки Розанову, о тождестве представлений обоих мыслителей об «угрозе с Востока» речи идти не может. Леонтьев эту тему трактовал иначе, нежели В. С. Соловьев: китайское нашествие, судя по его высказываниям, он мыслил как финальное событие истории человечества, конец мiра, тогда как для последнего китайское завоевание России (и Европы) – временный эпизод, предваряющий и во многом подготовляющий воцарение антихриста[xii]**.
Мотив «угрозы с Востока» звучит у бывшего консула еще в Константинополе (август-сентябрь 1872 – начало 1874 годов)[xiii]. Там, в русском посольском кругу, он много беседовал с молодым дипломатом князем А.Н. Цертелевым (1848–1883), которого пытался обратить в свою «веру», сделать приверженцем своей «системы», учеником своих идей на «наши отношения к славянам, грекам и Востоку»[xiv]. А. Н. Цертелев был «молодой герой и красавец»[xv], мыслитель считал его человеком большого, «истинно большого ума», который, если брать людей, знакомых ему лично, находил также у известного впоследствии дипломата и мемуариста Ю.С. Карцова и все у того же Владимира Соловьева[xvi].
Согласно Леонтьеву, Цертелев «до того был даровит (и быть может, даже гениален), что…овладевал почти мгновенно и теоретической основой вопроса и находил для выражения этой теоретической основы именно те слова, которые были нужны»[xvii]. Мыслитель относился к нему примерно так же, как впоследствии относился он к В.С. Соловьеву. «Я возмечтал быть чем-то вроде его предтечи и готов был счесть себя недостойным «развязать ремень его обуви»; я соглашался остаться «гласом вопиющего в пустыне» – с тем, чтобы он был тем по отношению ко мне, чем бывает прекрасный цвет и сочный плод к листам, отпадающим, как будто бы, бесследно…»[xviii], писал Леонтьев. Фразу о «развязывании ремня»* он повторял впоследствии применительно к Владимиру Соловьеву[xix].
В одной из бесед о животрепещущей в начале 70-х годов ХIХ века проблеме греко-болгарской церковной распри[xx], в которой участвовал А.Н. Цертелев и другие представители посольского круга, Леонтьев высказал следующую мысль: «если мы [т. е. Россия – С.Х.] не будем всеми силами поддерживать то, что вы зовете отвлеченными принципами, а я живой силой, то Православных скоро [не только балкано-турецких, но – С.Х.] и русских подданных ни единого не останется…
– Что же – не китайцы ли уничтожат нас? – спросил насмешливо князь [Цертелев – С. Х.] …
– Хотя бы и китайцы, через века три[xxi], – отвечал я.
– Гоги и Магоги, – тотчас нашелся князь, и все рассмеялись.
Но», – прибавлял далее мыслитель, – «я нахожу, что и в этой ничтожной полушутке о китайцах была бездна ума; она доказывала, что он [Цертелев – С. Х.], вероятно, и сам о такой возможности думал…»[xxii] – как уже тогда думал о ней сам Константин Леонтьев**.
Таким образом, к указанному периоду идея связи Православия и государственной крепости России и мысль, что разрушение Русской Церкви откроет дорогу апокалиптическому завоеванию страны ее дальневосточным соседом у автора «гипотезы триединого развития» уже фактически вызрели. Следовательно, ко времени возвращения на родину (то есть к весне 1874 года) основные черты представлений о Китае и его историософской роли у Леонтьева в принципе сформировались, и говорить о каком-либо влиянии на них Владимира Соловьева, в этот период практически никому, в том числе Леонтьеву, не известного (до защиты им магистерской диссертации, состоявшейся осенью 1874 года) и даже едва достигшего, по меркам своей эпохи, совершеннолетия, конечно же, не приходится.
Но истоки представлений К. Н. Леонтьева о будущем назначении Китая по отношению к России хронологически уходят еще дальше – в 50-е года ХIХ столетия, когда он принадлежал к литературному кругу «западников» и симпатизировал либерализму и демократии.
Впервые они фиксируются в «обличительном» рассказе «Сутки в ауле Биюк-Дорте», датированном самим его автором 15-м января 1858 года.[xxiii] Произведение посвящено Крымской войне и основано на личных впечатлениях от нее этого начинающего в ту пору писателя. Один из эпизодических персонажей этого рассказа, «гвардеец» (очевидно, гвардейский офицер) сообщает главному герою, помещику Муратову, придерживающемуся антизападнических взглядов в духе учения славянофилов и «теории официальной народности», что у донцов (донских казаков) существует поверье, будто когда «Китаец» «поднимется», тогда никто не устоит против него, и «Гоги и Магоги Апокалипсиса именно и есть китайцы»[xxiv].
Следует отметить, что этот «гвардеец» для того только и появляется в рассказе, чтобы сообщить то, что было сказано выше. Тем его роль в данном художественном произведении и исчерпывается.
Подобные поверья о населяющих «Поднебесную» в русском народе (не только у донских казаков) в ХIХ веке действительно существовали. Но каким образом узнал о них калужский дворянин Константин Леонтьев? Основываясь на материалах вышеупомянутого рассказа и на биографических данных мыслителя, можно предположить, что с этими представлениями Леонтьев познакомился в годы Крымской кампании, в которой с лета 1854 года участвовал в качестве военного лекаря[xxv]. 12 мая 1855 года он был командирован к Донскому полку[xxvi] и оставался в нем до 24 ноября того же года, когда его прикомандировали уже к Феодосийскому военно-временному госпиталю[xxvii].
Служа в Донскому полку, Леонтьев окунулся в гущу казачьей походной жизни, участвовал в операциях, проводимых его отрядами, ночевал на биваках у костра под открытым небом. По всей вероятности, именно в это время будущий мыслитель, общаясь с донскими казаками – и офицерами, и нижними воинскими чинами, и познакомился с бытовавшими в их среде народными поверьями о Китае. Они отложились в цепкой до ярких жизненных впечатлений памяти молодого лекаря, над ними так или иначе работала его мысль, и с течением лет на их основе и сформировались историософские взгляды зрелого Леонтьева на Китай.
Весьма немаловажно отметить следующее обстоятельство. Еще в начале 60-х годов ХIХ века мыслитель пришел к убеждению, что хотя русское простонародье, в отличие от европеизированного слоя – дворянства, чиновничества, интеллигенции, и является хранителем самобытных социокультурных форм – общины, песен, одежды, построек и т. д., – все это в его руках дальнейшего развития не имеет, а, по словам Леонтьева, «спит и дурнеет...; и не может не спать и не дурнеть, [так как – С. Х.] не может вырастать вещь, предоставленная одним беднякам». Поэтому к развитию своеобразной национальной культуры должны подключиться «высшие», получившие европейское образование классы: только они в состоянии «раздуть народные искры»[xxviii] и придать им блеск, глубину, изящество высокого и оригинального культурного стиля мирового значения, который мыслитель хотел увидеть в либерально реформируемой России.
В этом пункте он, по-своему развивая положения славянофильской доктрины, более чем на полстолетия предвосхитил «евразийство», представители которого считали, что русскую культуру следует теснее связать с «своеобразным психологическим и этнографическим обликом русской народной стихии», который дóлжно принимать во внимание при всяком построении новой и по-настоящему русской культуры; а чтобы здание ее было прочно, нужно, чтобы «верхняя часть постройки соответствовала нижней, чтобы между верхом и низом не было принципиального сдвига или излома»[xxix].
Таким образом, сформировав свои представления о грядущей роли Китая, именно это – «смычку» между «верхами» и «низами» русской культуры – и осуществил Константин Леонтьев: он, дворянин, представитель «образованного» сословия, переработал предания, хранимые простонародьем, то есть на деле, пользуясь его собственным выражением, «раздул народные искры», своим отточенным умом придав им «силу и блеск», и тем самым внес известный вклад в осуществление той масштабной культурносторической задачи, которую сам же и выдвинул, что является одним из примеров того, что излагавшееся им на бумаге мыслитель, по мере своих сил и возможностей, проводил на практике.
Владимир Соловьев в специфическом для него историософском ключе начал рассуждать о Китае, по-видимому, не ранее конца 80-х годов ХIХ столетия. В 1888 году он оказался в Париже, и там, на заседании Географического общества, встретился с блестяще по-европейски образованным генералом «застенной державы», военным агентом (атташе) Китая и сотрудником «Revue des deux mondes» Чен-ки-тонгом, сказавшим по отношению к людям Запада: «вы сами приготовляете средства, которые мы употребим для того, чтобы покорить вас»[xxx]. Русскому философу слова китайского аристократа запомнились и, вне всякого сомнения, послужили пищей для его историософских размышлений по поводу «Поднебесной».
Следует отметить, что к этому времени он был уже достаточно давним знакомцем и даже другом Константина Леонтьева. Согласно о. И. Фуделю, опирающемуся на текст письма автора «Византизма и Славянства» к своей племяннице М.В. Леонтьевой от 11 февраля 1878 года, их первая встреча состоялась еще в конце января – начале февраля 1878 года в Санкт-Петербурге[xxxi], то есть тогда, когда, как выяснили мы выше, основные представления о Китае и его роли в отношении России у Леонтьева уже сложились и, как показывают более поздние обращения мыслителя к этой теме, фактически устоялись.
По сообщению соловьевоведа, философа и политолога Б.В. Межуева, тема «опасности с Востока» определенно появляется у Соловьева, начиная с 1890 года, в обширной статье «Китай и Европа», в которой подробнейшим образом исследовался вопрос о китайских и европейских (т. е. христианских) религиозно-социальных началах. Затем в 1892 году[xxxii] была статья «Враг с Востока», в целом посвященная проблеме засухи в России и наступления на ее плодородные земледельческие почвы пустынь Средней Азии, но первым абзацем в ней говорилось о том, что «Дальняя Азия» собирается одолеть христианский мiр «своими культурными и духовными силами, сосредоточенными в китайском государстве и буддийской религии»[xxxiii].
В 1894 году в связи с японо-китайской войной рождается известное стихотворение «Панмоноголизм», в котором Соловьев высказывал опасение, что «У стен поникшего Китая» японцы объединят весь Восток «От вод малайских до Алтая», после чего сокрушат осененную двуглавым орлом Русь[xxxiv]. Тогда же вышла его рецензия на первый том книги князя Э.Э. Ухтомского «Путешествие на Восток Е. И. В. Государя Наследника Цесаревича 1890–91»[xxxv], где Соловьев писал: «Даже помимо высших принципов, практическая необходимость заставит нас выступить против Китая в тесном союзе с европейскими державами, особенно с Францией и Англией, коих владения примыкают к Срединной Империи»[xxxvi].
Затем появились его ставшие столь знаменитыми после русско-японской войны «Три разговора» с «Краткой повестью об антихристе», а незадолго до смерти Соловьев составил (в форме «письма в редакцию») заметку «По поводу последних событий»[xxxvii], где, в связи с восстанием китайских «боксеров» – ихэтуаней, также отразил тему «угрозы с Востока». О предстоящей войне между «Европою и монгольскою Азией [сиречь – народами «желтой расы» – С.Х.[xxxviii] говорится и в соловьевской работе «Оправдание добра», в главе «Смысл войны», где философ утверждал, что «Мирное включение желтой расы в круг общечеловеческой [т. е., в понимании Соловьева, западной – С.Х.] культуры в высшей степени невероятно…»[xxxix], поэтому вооруженная борьба ее с Европою неизбежна, и это будет «последняя, но тем более ужасная, действительно всемирная война»[xl].
Б.В. Межуев отмечает, что в связи с Китаем (и буддизмом) у Соловьева возникла гипотеза о том, что Восток хочет разложить Запад духовно путем внедрения в западные умы буддистской мистики, впоследствии нашедшая художественное воплощение в творчестве деятелей Серебряного века. Соловьев, явно соединяя в единое целое Китай и Тибет, предполагал, что из Тибета разными силами направляются в страны европейской культуры теософы и прочие «духовно-религиозные миссионеры». Об этом он писал, в частности, в заметке о Е.П. Блаватской. Русский философ в основном обращал внимание на так называемых «келанов», описанных французскими путешественниками Гюком и Габе. По их словам, «братство» (или «орден») «келанов» стремилось установить власть над Тибетом, затем – над Китаем, а после этого, при помощи китайских и монгольских вооруженных сил, завоевать Россию и весь мир, воцарив повсюду «истинную веру [в данном контексте – буддизм – С.Х.] перед пришествием Будды Майтрейи»[xli].
Продолжение следует...
* * *
Примечание:
* Так называемая вторая “опиумная” война (англо-франко-китайская) 1856 –1860 гг.
* Т.е. не способную к созданию нового культурно-исторического типа (прим. Г. Б. Кремнева).
** Здесь, в абсолютно новой для того времени концепции “образа” антихриста – ключ к пониманию разницы между эсхатологией Леонтьева и эсхатологией В. Соловьева; ср. об антихристе: Леонтьев К. Н Восток, Россия и Славянство. С. 681–683. Нечто отчасти схожее – по типу (ложь, подмена, а не открытое “анти”=против) – появляется впервые в русской эсхатологической традиции, как мне представляется, в одной из записей “для себя” М.М. Сперанского, который называет антихристом представителя Российского Библейского общества (прим. Г.Б. Кремнева).
* См. Мк 1:7; Лк 3:16; Ин 11:27.
** Но Леонтьев – как всегда! – любил много-вариантность. Так, в “Моей исповеди” (1878) он предположил, что Истинная Церковь “может переселиться в Китай” (Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство. С. 707). С другой стороны, ср. с гениальной по без-страшию диалектикой процесса всемiрной (естественно, и в Азии тоже) проповеди христианства у позднего Леонтьева: там же. С. 744–745 (прим. Г.Б. Кремнева).
[i] С “Тремя разговорами” явно перекликается повесть Л.А. Тихомирова “В последние дни”, хотя последний, в отличие от Соловьева, тему “китайской угрозы” не акцентировал. Об этом произведении см. Карпец В. Эсхатологический выбор Льва Тихомирова (О повести “В последние дни”) // http://www.archipelag.ru/text/325.htm
[ii] Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика. Духовная проза (1872–1891). М., 1996. С. 417 – 418.
[iii] См. Он же. Письмо к А.А. Александрову от 3.05.1890 г. // Он же. Избранные письма. СПб., 1993. С. 503.
[iv] Он же. Восток, Россия и Славянство С. 510. О датировке вышеприведенного текста см. там же. Кремнев Г. Б. Комментарии. С. 731.
[v] Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство. С. 695, 698.
[vi] В этой интуиции – логический ключ к эсхатологии К. Н. Леонтьева. См. его письмо к Александрову от 3.05.1890 г.: “[Данилевский] сделал один исполинский шаг в области исторической мысли: “Теориякультурных типов и смена их”. Надо, конечно, различать в этом вопросе – прошедшее человечества от его будущего и, сверх того, собственно научную его мысль – от его же патриотических надежд и пристрастий. – Яснее: – культурные типы были; теория этих типов – превосходна; она лучше всяких других делений для понимания истории; – но будут ли еще новые культурные типы, это – другой вопрос. Весьма возможно, что и не будет их более, а что человечество после целого периода кровопролитий и борьбы примет (вопреки желаниям Данилевского и моим) известный всем нам общеевропейский утилитарный характер и, дойдя на этом пути непременно до абсурда – погибнет” // Леонтьев К. Н. Избранные письма. С. 500 – 501. Т.е.: будут новые племена – возможны НОВЫЕ (или хотя бы новый) культурно-исторические типы. НО их НЕ видно! Значит, новых типов уже, скорее всего, не будет (и тут последняя надежда для Леонтьева – и то очень слабая – Россия), А ЗНАЧИТ – история КОНЧИЛАСЬ! (Прим. Г.Б. Кремнева. См. также прим. 58, 61).
[vii] Из переписки К.Н. Леонтьева. Письмо к В.В. Розанову от 13. 06. 1891 г. // Русский вестник. 1903. Кн. 5 (Май). Т. 285. С. 181.
[viii] Именно применительно к загадочно-неизвестным татаро-монголам, отождествленным летописцем с “нечистыми” народами “Псевдо-Мефодия”, едва ли не впервые в др.-русской литературе появляется ссылка на так называемое “Откровение Мефодия Патарского” (как сейчас установлено, текст написан на сирийском языке в VII в.); о самом этом тексте (едва ли не самом популярном эсхатологическом произведении во всей христианской ойкумене после Апокалипсиса св. Иоанна) см. Россия перед Вторым Пришествием. Изд. 3-е, испр. и доп. Т. 2. СПб.; М., 1998. С. 449 – 466 (Прим. Г.Б. Кремнева).
[ix] Розанов В. В. Примечания // Там же. С. 182. В отличие от Розанова, московский исследователь А.П. Козырев указывал, что к “Трем разговорам” тянется нить диалога К. Леонтьева с В. Соловьевым, а разочарование последнего в прогрессе, ожидание событий Апокалипсиса сближает общий пафос В. С. Соловьева с предсмертными мыслями Константина Леонтьева (Козырев А.П. Владимир Соловьев и Константин Леонтьев: диалог в поисках “русской звезды”. Начала. 1992. № 2. С. 73).
[x] См., напр. Письма к К.А. Губастову К.Н. Леонтьева // Русское обозрение. 1897. № 3. Т. 44. С. 451 – 452, а также: Фудель И. К. Леонтьев и В. Соловьев в их взаимных отношениях // Русская мысль. 1917. Кн. ХI – ХII. С. 26, 30.
[xi] Фудель И. Указ. соч. С. 18.
[xii] См. “Три разговора…” (Соловьев В.С. Сочинения в 2 т. Т. 2. М., 1988. С. 738 – 739).
[xiii] Время пребывания Леонтьева в Константинополе см.: Иваск Ю.П. Константин Леонтьев (1831–1891). Жизнь и творчество // К.Н. Леонтьев: pro et contra. СПб., 1995. Кн. 2. С. 414, 452.
[xiv] Из воспоминаний К.Н. Леонтьева (Публикация О.Е. Майоровой) // Лица. Биографический альманах. М; СПб, 1995. Вып. 6. С. 458 – 459.
[xv] Там же. С. 457.
[xvi] См. Там же. С. 454.
[xvii] Там же. С. 461.
[xviii] Там же. С. 459.
[xix] См., напр.: Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство. С. 360. В этой связи следует отметить: вырисовывается вполне определенная “схема” развития отношения этого русского мыслителя к “любимым” им людям, т. е. к тем, на кого он возлагал, как правило, неоправдываемые надежды как на продолжателей своих идей и своего дела: 1. Пылкая очарованность 2. Период “очарования”. 3. Охлаждение. 4. Бурное разочарование. 5. Ровное отношение с некоторой примесью горечи. Не потому ли Леонтьев, ознакомившись с рефератом В.С. Соловьева “Об упадке средневекового мировоззрения”, так вознегодовал на философа, что назвал его “негодяем” и “сатаной”, потребовал высылки “отступника” за границу и пожелал, чтобы православное духовенство произносило против него проповеди (см.: Иваск Ю.П. Указ. соч. С. 571), что решил, что Соловьев уже никогда не оправдает его сокровенных чаяний? Во всяком случае, именно так мы и считаем, полагая, что все это означало наступление 4-й фазы в отношении Леонтьева к Соловьеву. Для 5-й ему уже не хватило времени. Тему параллелей “Цертелев – Соловьев” нелишне дополнить следующим эпизодом. В конце 1890 – начале 1891 гг. Леонтьев пытался “объясниться” с П.Е. Астафьевым по поводу своей трактовки “национального вопроса” и обратился к В. С. Соловьеву с просьбой быть арбитром в их споре. Когда же Соловьев фактически от этого отказался, Леонтьев “переадресовал” свою просьбу Д.Н. Цертелеву, родному брату Цертелева А.Н. (Подробнее см. Кремнев Г.Б. Комментарии // Леонтьев К.Н Восток, Россия и Славянство. С. 749 – 751).
[xx] О ней см.: Косик В.И. Кремнев Г.Б. Греко-болгарский вопрос // Леонтьев К.Н Восток, Россия и Славянство. С. 793–794; Косик В.И. Константин Леонтьев: размышления на славянскую тему. М., 1997. С. 39 – 44.
[xxi] Последние слова Леонтьев в автографе зачеркнул (См. Майорова О.Е. Примечания // Лица. С. 470).
[xxii] Там же. С. 463.
[xxiii] Леонтьев К. Н. Сутки в ауле Биюк-Дорте // Отечественные записки. 1858. № 7. С. 252.
[xxiv] Там же. С. 227.
[xxv] Военным лекарем – младшим ординатором – в Крыму Леонтьев был до октября 1856 г. (Иваск Ю.П. Указ. соч. С. 291).
[xxvi] Коноплянцев А.М. Жизнь К. Н. Леонтьева в связи с развитием его миросозерцания // Памяти Константина Николаевича Леонтьева. СПб., 1911. С. 36.
[xxvii] Там же. С. 39.
[xxviii] Леонтьев К.Н. В своем краю // Он же. Собр. соч.: В 9 тт. Т. 1. М., 1912. С. 419.
[xxix] См. Трубецкой Н. С. Верхи и низы русской культуры // Он же. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 139 – 140, 138.
[xxx] Соловьев В. С. Избранные произведения. Ростов-на-Дону, 1998. С. 334.
[xxxi] См. Фудель И. Указ. соч. С. 18.
[xxxii] 2-е изд. Собр. соч. В.С. Соловьева (СПб., 1911–1913. Т. V. С. 484) ошибочно называет годом издания этой статьи 1891 г. (См. Котрелев Н.В., Рашковский Е.Б. Примечания // Соловьев В.С. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1989. С. 698.). Эта ошибка повторена в двухтомнике сочинений философа, изданном в 1988 г. в издательстве “Мысль” (См. Соловьев В.С. Сочинения в 2 т. Т. 2. М., 1988. С. 779.) и в сборнике работ Соловьева, выпущенном издательством “Феникс” (Соловьев В.С. Избранные произведения. Ростов-на-Дону, 1998. С. 425). Между тем, в тексте статьи “Враг с Востока” содержатся недвусмысленные указания на то, что написана и опубликована она именно в 1892, а не в 1891 году (См. Соловьев В.С. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1989. С. 432 – 435).
[xxxiii] Соловьев В. С. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1989. С. 432.
[xxxiv] См. Россия перед Вторым Пришествием. Изд. 3-е. С. 469 – 470.
[xxxv] Опубликована в журнале: Вестник Европы. 1894. № 9. С. 396 – 397.
[xxxvi] Цит. по: Межуев Б.В. Владимир Соловьев и Британская империя // Сборник материалов научных конференций: “Консерватизм в России и мире: прошлое и настоящее”, “Национальный вопрос в Европе в новое и новейшее время”, “Правый консерватизм в России и русском зарубежье в новое и новейшее время”. Воронеж, 2005. С. 75.
[xxxvii] В имманентном соловьевском контексте название «recent events» (последние события) содержит намек на эсхaтологический смысл того, что происходит в Китае (прим. Г.Б. Кремнева и авт. статьи).
[xxxviii] Соловьев В.С. Сочинения в двух томах. Т. 1. М., 1988. С. 476.
[xxxix] Там же. С. 478.
[xl] См. Там же. С. 476.
[xli] Юзефович Л.А. Самодержец пустыни (Феномен судьбы барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга). М., 1993. С. 8.
  • HỒNG PHƯỢNG STORE
    • Liên hệ: Hồng Phượng
    • Phone/Zalo: 0964 760 502
    • Email: hongphuongstore@yahoo.com
    • Website: www.hongphuong.net
    Nơi mua sắm tin cậy cho bạn và gia đình!
    Khu vực quảng cáo:

    Quý khách hàng có thể gửi yêu cầu để chúng tôi tư vấn miễn phí tại đây. Yêu cầu tư vấn của bạn sẽ được gửi tới các chuyên gia của chúng tôi. Chúng tôi sẽ trả lời sớm nhất có thể thông qua Email, SĐT hoặc địa chỉ liên hệ. Xin cảm ơn!




    Địa chỉ order thuốc cho mẹ, bé và gia đình tin cậy
    Xem các bài viết trên FACEBOOK lấy thuốc cho mẹ, bé và cả gia đình TẠI ĐÂY
    ---------------------------------------------------------------------------
    CÀ DẦM TƯƠNG XỨ NGHỆ
    • Liên hệ: Hồng Phượng
    • Phone/Zalo: 0964 760 502
    • Email: hongphuongstore@yahoo.com
    • Website: cadamtuongxunghe.com
    Hương vị cà miền Trung - Cho bữa cơm gia đình thêm ngon!